bus1d0

Искусство меча, как я понимаю, не в борьбе за победу, не в испытании силы, не в том, чтобы сделать шаг вперед или назад. Оно состоит в том, что вы (ваше) не видите меня (мое), а я (мое) не вижу вас (ваше). Кто проник туда, где небо и земля не разделялись, где инь и ян еще не раздели­лись, о том и говорят, что он достиг совершенства в своем искусстве.

Человек, который в совершенстве овладел искусством, не пользуется мечом. Его противник сам себя убивает. А когда такой человек пользуется мечом, то только для того, чтобы дать жизнь другим. Когда нужно убивать, он убивает, когда нужно дать жизнь, дает жизнь. Убивая, не думает об убийстве; поддерживая жизнь, не думает о поддерживании жизни, ибо ни в убийстве, ни в поддерживании жизни не за­мешано «я». Человек не видит «того» и «этого» и в то же вре­мя хорошо знает, что есть что. Тому, кто достиг этой свобо­ды, не сможет помешать никто на земле. Он стоит совер­шенно сам по себе.

Вы бы хотели этого достичь?

Когда вы идете или отдыхаете, сидите или лежите, разго­вариваете или пребываете в покое, когда едите рис или пьете чай, не позволяйте себе быть вялым, не позволяйте себе ле­ниться, но упорствуйте в поисках «этого». Когда, спустя ме­сяцы и годы, «это» раскроется как свет во тьме, в которой вы находились, не зная, как вам быть со знанием, которое не передается от учителя, и откроется источник чудес, — из него появится действие и не-действие. Когда вы достигаете «этого», вы осознаете то состояние, которое проходит сквозь относительность вещей в вашу повседневную жизнь и не покидает ее. Это я называю Мечом Тайа.

Открывая Меч Тайа в себе, каждый осознает свое совер­шенство. Когда он чист, даже Дэвы (небесные существа) бо­ятся его, но когда он не чист, они могут сыграть злую шутку с вами. Когда высшая рука встретит другую и они скрестят мечи, ни одна из сторон не одержит победу. Так же было, когда Будда поднял цветок, а Махакашьяна улыбнулся. На­пример, определить мельчайшее различие в весе, едва взглянув на кусок золота или серебра, — это обычное дело рассуд­ка. Что же касается того, кто достиг совершенства в искусст­ве фехтования, то он разрубит вас натрое, прежде чем вы обратитесь к одному или уясните три, и, более того, если вы стоите с ним лицом к лицу.

Такой человек не даст вам увидеть своего клинка. Кли­нок мелькает, как вспышка молнии. Ну а те, кто не получил настоящей тренировки, задержатся на чем-нибудь, потеряв свободу движений. Такой человек испортит клинок и пора­нит себя. Не допускайте ошибочных мыслей, не занимай­тесь бесполезными расчетами. «Это» не выразить словами, «этому» нельзя подражать, «это» необходимо тренировать. Вы должны пережить «это» сами, помимо всех учений.

Когда «это» осознано, оно движется совершенно свободно, независимо от того, как «это» используется. Иногда оно утвер­ждает себя, иногда отрицает, и ничего с ним не поделать.

Рёкан, мастер дзен, скромно жил в маленькой хижине у подножия горы. Как-то вечером туда забрался вор, но лишь чтобы обнаружить, что красть там совершенно было нечего.

Возвратившись, Рёкан застал воре.

— Ты, верно, прошёл долгий путь, чтобы меня навестить, — сказал он вору, — и ты не должен уходить с пустыми руками. Пожалуйста, возьми в подарок мою одежду.

Ошеломлённый вор взял одежду и выскользнул прочь. Рёкан сидел голый и глядел на луну.

«Бедняга, — отрешённо размышлял он, — как бы я хотел подарить ему эту прекрасную луну!»

Мне снился сон...
Все были живы...
И я был жив...

Пять условий одинокой птицы:
Первое: до высшей точки она долетает;
Второе: по компании она не страдает
даже таких птиц, как она;
Третье: клюв её направлен в небо;
Четвёртное: нет у неё окраски определённой;
Пятое: и поёт она очень тихо.

Колокол и птица нарушали безмолвие
И больше никто…
Они словно вели беседу
С солнцем, что склонялось к закату.
Безмолвие цвета золота
В неподвижном кристалле вечера.
Прохладные ветви деревьев
В потоке блуждающей чистоты,
И по ту сторону всего - прозрачность реки.
Скользя по жемчужинам, река вымывает их
И воды свои несет в беспредельность.

Это беспристрастное неотвратимое умирание,
Эта живая смерть, которая убивает Тебя,
О Боже, в твоих совершенных творениях,
В розах, кристаллах, в неукротимых звездах,
И в сгорающем теле, что полыхает,
Подобно костру, зажженному песней,
В мечте, красоте, поражающей глаз…
- и Ты, Ты Сам, возможно,
умер миллионы вечностей назад,
а мы и не знаем об этом.
Мы - Твои останки, частицы, зола,
Не знаем о том, что Ты, подобно звезде,
Прячущейся за своим светом,
Доходящим до нас пустым
Светом без звезды,
Открываешь Свою бесконечную катастрофу.

Not ex solitudo plenae sunt diabolo
Отцы Церкви

По ночам моя комната кишит чертями.

-Ах,- прошептал я, обращаясь к ночи, - земля - благоухающий цветок, пестиком и тычинкой коему служат луна и звезды!

Глаза мои смыкались от усталости, я затворил окошко, и на нём появился крест Голгофы - черный в желтом сияние стекол.
*******************************************************************
Мало того, что в полночь - в час, предоставленный драконам и чертям, - гном высасывает масло из моего светильника!

Мало того, что кормилица под заунывное пение убаюкивает мертворожденного младенца, уложив его в шлем моего родителя.

Мало того, что слышно, как скелет замурованного ландскнехта стукается о стенку лбом, локтями и коленями.

Мало того, что мой прадед выступает во весь рост из своей трухлявой рамы и окунает латную рукавицу в кропильницу со святой водой.

А тут еще Скарбо вонзается зубами мне в шею и, думая залечить кровоточащую рану, запускает в неё свой железный палец, докрасна раскаленный в очаге.

Однажды ночью, в час мыши, императору приснилось, что он выходит из дворца и в сумраке прогуливается по саду, под цветущими деревьями. Вдруг кто-то пал перед ним на колени, умоляя о защите. Император обещал; проситель рассказал, что он - дракон, и что звезды пророчат ему на следующий день, еще до наступления ночи, погибнуть от руки Вэй Чжэна, министра императора. В сновидении император поклялся защитить его.

Проснувшись, император послал за Вэй Чжэном. Слуги отвечали, что его нет во дворце; император велел разыскать министра и целый день занимал его делами, чтобы тот не убил дракона, а вечером предложил сыграть в шахматы. Партия оказалась долгой, министр устал и задремал.

Вдруг земля содрогнулась от страшного удара. В следующую минуту вбежали два стражника, таща огромную голову дракона, залитую кровью. Они положили ее к ногам императора, восклицая: "Она упала с неба!"

Вэй Чжэн проснулся, оторопело посмотрел на нее и произнес: "Вот удивительно, мне как раз снилось, что я убил дракона".

Ни тем вечером, ни наутро не умер прославленный Джамбаттиста Марино,
которого многоустая Слава (вспомним этот его излюбленный образ)
провозгласила новым Гомером и новым Данте, однако тихий и неприметный случай
означил в ту пору конец его жизни. Увенчанный прожитым веком и общим
признанием, он гаснул под балдахином на испанской широкой кровати. Можно
представить себе рядом с нею затененный балкон, что взирает всегда на
закаты, а ниже - мрамор, и лавры, и сад, что множит ступени в зеркальном
квадрате бассейна.
Женщина ставила в воду желтую розу. Мужчина медленно двигал губами,
слагая обычные рифмы, которые, правду сказать, и ему самому надоели изрядно:
Царственность сада, чудо природы,
Гемма весенняя, око апреля...

И вдруг наступило прозрение. Марино увидел розу такою, какой ее видел,
наверно, Адам в райских кущах, и понял: она существует в собственной
вечности, а не в строках поэта. Мы в силах дать абрис, дать описание, но не
ее отражение. Стройные чванные книги, льющие золото в сумеречном зале, - не
зеркало мира (как тешил себя он тщеславно), а нечто такое, что придано
миру, и только.
Мысль эта озарила Марино в канун его смерти, быть может, она озарила и
Данте и Гомера тоже.

Когда, попрощаемся с тобой
Когда, я останусь под землей
Мой сын посадит на могиле клён
Пройдут года он станет старым
Мой внук найдёт хороших мастеров
Отдаст им дерево, а заберёт гитару
Начну новый длинный путь
И я ещё спою когда нибудь...

Ещё спою когда нибудь...
Ещё спою когда нибудь...
Ещё спою когда нибудь...

Всё, что было, канет в лету, зарастёт травой в лесу.
Боли нет, печали нету, девчонка мнётся на ветру
И стихнет нрав мой оголтелый, мой дух уйдёт гулять в поля!
Посиди со мной немного. Вот и всё, прости, пора...

Душа здесь молится, а плоть живая
Моя - пускай поймет свою природу
И всмотрится прилежно в этот прах:
Вот ветер смерти, этот прах взвивая,
Впитав тлетворный дух его, как воду,
За грех карает... Мне неведом страх
Пред сей наукой: плоть пусть изучает
Весь свой состав, свершений прежних быль
По праха геральдическим узорам;
Распад узрев, пусть правду различает,
Сличая с прахом - прах и с пылью - пыль.
Ну, не смешно ль представить мрамор вором,
Что у живых украл их близких прах?
Как распознаешь камни и гроба,
Когда падешь, к покойникам приникнув
И прах родной объятием поправ?..
Пока молюсь я, плоть, смирять себя
Учись, ведь ты, к беспечности привыкнув,
В страстях тучнеешь. Ты должна познать
Свои часы песочные. В них - персть,
Что время нашей жизни измеряет
И сходит в прах. Воззри окрест опять:
Как прах бесстрастен!.. Так прими же весть
О том смиренье, коим смерть смиряет!..

Вот человек рождается на свет,
Рождается еще одна мечта,
Но лишь одна судьба - то плачь то смех,
Еще одна любовь и красота,
И не было похожего во век,
И больше уж не будет никогда,
Рождается на свете человек,
Рождается еще одна мечта.

Спрячу в ладонь новорожденный огонь,
Он к утру не погаснет на ветру
Спрячу в ладонь новорожденный огонь,
Он к утру не погаснет на ветру,
Он к утру не погаснет на ветру.

Вот человек рождается на свет,
И в мире прибавляется тепла,
Но если вдруг тепла на свете нет -
Сжигает человек себя до тла.

Не прервала бы только кровь свой бег,
Живому сердцу только не остыть,
Рождается на свете человек,
Расти, рождать и самому растить.

Вот человек рождается на свет,
Он продолжает жизни торжество,
И первый крик - его простой ответ,
Всем стам смертям нацеленным в него.

Ни злу, ни смерти в мире воли нет,
В нем ночь хозяйка только до утра,
Рождается на свете человек,
Земной творец и жизни и добра

Вот он лежит, наконец-то, человек, уверовавший на смертном одре – праведный развратник. Разве я мог жить в полсилы? Дайте мне вина — я выпью все до капли и запущу пустую бутылку миру в лицо… Покажите мне господа Иисуса в муках — я влезу на крест и вытащу гвозди из его ладоней, чтобы вонзить их в свои… Я покидаю этот мир, еле волоча ноги. Пролитое вино еще не просохло на раскрытой Библии, я смотрю на булавочную головку и вижу пляшущих ангелов… Теперь я нравлюсь Вам?..

Я не хочу об этом думать
Не хочу вспоминать
Кому-то всё это поведать
И заново переживать
Не осталось никого
Кого б я мог любить
И я не вижу ничего
Что заставляло бы жить
А время тащится по кругу, что сегодня что вчера
И я стал узником я проклят в каком-то дне сентября
Меня размоет дождь или раздавят облака
Я должен уехать цена билета одна – жизнь

Я придумал эти песни
Так как я хотел
Но всё это пустое
Даже то, что не успел
И серый день мой
Не согреть ни пойлом, ни травой
Ни психотропными полётами
Ни ядерной зимой
Я смотрю на своё тело наверно это просто сеть
Я ненавижу его – оно должно умереть
И я с тоской смотрю на птиц
Покидающих нас стай
А мы здесь только для того чтобы качать кайф?

Моя последняя обитель – осень – мой вечный зов
Мои глаза наполняет красно-жёлтая кровь
Уже не чувствую боли лишь усталость и грусть
И уверенность в том, что сюда я не вернусь
Мои руки опустились как плети до колен
Я помню лишь униженье и череду ваших измен
Я заебался искать в чужих ученьях свет
Иллюзии надежды в прошлом – будущего нет

По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жестких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле облака
застыли
башен
кривые выи -
иду
один рыдать,
что перекрестком
распяты
городовые.

Мне снился сон. Я был мечом.
В металл холодный заточен,
Я этому не удивлялся.
Как будто был здесь ни при чем.
Мне снился сон.Я был мечом.
Взлетая над чужим плечом,
Я равнодушно опускался.
Я был на это обречен.
Мне снился сон. Я был мечом.
Людей судьей и палачом.

небо и земля не обладают человеколюбием и предоставляют всем живым существам жить собственной жизнью

Нет, не у Счастия на лоне
Его я вижу, не в бою,
Не зятем кесаря на троне;
Не там, где на скалу свою
Сев, мучим казнию покоя,
Осмеян прозвищем героя,
Он угасает недвижим,
Плащом закрывшись боевым.
Не та картина предо мною!
Одров я вижу длинный строй,
Лежит на каждом труп живой,
Клейменный мощною чумою,
Царицею болезней... он,
Не бранной смертью окружен,
Нахмурясь, ходит меж одрами
И хладно руку жмет чуме,
И в погибающем уме
Рождает бодрость... Небесами
Клянусь: кто жизнию своей
Играл пред сумрачным недугом,
Чтоб ободрить угасший взор,
Клянусь, тот будет небу другом,
Каков бы ни был приговор
Земли слепой...

Я не скорблю, что мой земной удел
Земного мало знал самозабвенья,
Что сон любви давнишней отлетел
Перед враждой единого мгновенья.
Скорблю я не о том, что в блеске дня
Меня счастливей нищий и убогий,
Но что жалеешь ты, мой друг, меня,
Идущего пустынною дорогой.

Я связь миров повсюду сущих,
Я крайняя степень вещества;
Я средоточие живущих.
Черта начальна божества;
Я телом в прахе истлеваю.
Умом громам повелеваю,
Я царь—я раб,я червь— я бог!